Дан Маркович

ОЧЕЛОВЕЧИЛСЯ

Пес живет с людьми десять лет и очеловечился. Он обижается, как все люди — подымет бровь, наклонит голову, взор потупит — смотрите, что вы сделали... Хочет есть — подойдет, положит голову на колено, вздохнет — и ничего не скажет, но сразу станет стыдно — ты-то ешь, а он смотрит. Дашь ему сухую горбушку —вежливо возьмет, осторожно, брезгливо положит перед собой, посмотрит в глаза—ну, какой же ты подлец... Очеловечился... Вчера вспугнул кошку — она бегом прочь. Пес за ней, позабыв про свои человеческие повадки. И вдруг — поскользнулся, упал, перекатился через голову... Вскочил, отряхнулся как ни в чем не бывало — и видит — все над ним смеются... Опозорен навек. Что ему теперь делать — стреляться или утопиться?.. Он постоял и вдруг стал собакой — завилял хвостом, запрыгал как дурачок и побежал себе дальше. И за обедом, и вечером он был просто псом, не играл бровями и оставил свой томный вид. Исчез, растворился, ушел в добротную звериную шкуру... К утру все позабылось, и стал он обратно очеловечиваться, а к обеду снова смотрит человеком, позабыл про хвост и собачьи повадки и все изображает лицом ...

“Дай спокойно поесть, уходи!..”
Сгорбился, голову опустил — пошел, в дверях обернулся, бросил прощальный взгляд, полный укора — и вышел. Отнести ему кость, что ли...
 
 

ФИЗКУЛЬТ-УРА!

На уроке физкультуры отключили свет. Тут же внесли керосиновую лампу, она осветила брусья, шведскую стенку и горы матов в углу. Урок продолжался. До этого была линейка:   “Равняйсь! Смирно! По порядку рас-считайсь!”, пробежка, потом вольные упражнения, снова бег и прыжки через скамейку. Теперь предстояло самое неприятное — подтягивание на перекладине или кувырок на матах. В прошлый раз была перекладина, и сегодня мы ждали кувырок. Учитель свистел и отдавал приказы. Мы звали его Матросом. Он и был матрос, правда, воевал только несколько дней, его ранили в лицо, а теперь он учил нас всему, чему успел научиться на службе. Свисток — и четверо самых сильных стаскивают два мата в угол, один на другой. Мы с Севкой прыгать не умели и поэтому сели подальше, а потом и вовсе спрятались за маты.

Здесь Севка рассказал мне новость — как получаются дети. Он клялся, что прочитал об этом в какой-то книге, на полке у отца. Новость меня ошеломила.
“Этого не может быть”,— я сказал твердо.
“Может,— сказал Севка не совсем уверенно.— Потому, наверное, они и молчат об этом...”
Представить своих родителей за таким унизительным занятием я не мог.
“Это чтобы были дети,— утешил Севка,— значит, нечасто, у нас всего раз, а у вас два, у тебя ведь брат есть...”
Тут меня осенило:

“Коммунистам никто не разрешит это, у них должно быть не так!..”

Мой-то папа был коммунистом. Севка подумал и нехотя признал:

“Коммунистам, пожалуй, нельзя...”
Его отец коммунистом не был. Тут было о чем подумать, и мы замолчали...
“Выходи из-за матов”,— зарычал Матрос и пронзительно засвистел. Мы подошли. “Ты что?..” Смотреть ему в лицо было невозможно. Я разбежался и прыгнул. В последний момент мне стало страшно, я упал на бок, вскочил и убежал за маты. Зазвенел колокольчик, и мы ринулись в темноту коридора. Матрос успел задержать десяток ребят, построил их, и они закричали: “Физкульт-ура!” как полагается, а мы с остальными уже толкались у входа в раздевалку. Те, кто посильней, с нахлобученными шапками и пальто под мышкой, выбирались на мороз, а мы и здесь оказались последними, тихо подобрали свои вещи и пошли домой.
 
 

ПОСМОТРИМ
Он выглянул на свет и подумал:

“Ну, посмотрим...” Тут его подхватила большая рука в резиновой перчатке и голос сказал: “Отчего малыш молчит?..” Рука схватила его за ноги и высоко подняла вниз головой, а другая звонко шлепнула по заднице. Он подумал: “Все равно покоя не дадут”—и нехотя заплакал. “Ну вот, теперь все в порядке, покажите его матери”. Что ж, посмотрим... Мать ему понравилась — похожа на него, только побольше... Он рос и научился говорить, чтобы свои выражать мысли вслух. Никто больше не поднимал его за ноги, но иногда его шлепали, а он с досадой думал — ну вот, опять... Однажды мать принесла книжку и сказала — учись читать сам. Он видел—взрослые читают, и решил — что ж, посмотрим... На обложке был нарисован человек в мохнатых шкурах и нелепой высокой шапке. “Это Робинзон Крузо,— сказала мать, — он жил на необитаемом острове и выжил...”  Ну, посмотрим. Он узнал буквы и стал читать по складам, потом все быстрей, а когда дочитал книжку, то начал сначала и свободно прочитал всю историю. “А я бы выжил? — думал он в темноте, перед сном.— И где взять такой остров?..” Однажды мать сказала: “Теперь пора в школу, хочешь учиться?” Он умел читать и считать, и не понимал, как этому можно учиться заново.

— Там будут учить и другим вещам,— объяснила мать.

— Как жить на необитаемом острове?..

Мать усмехнулась и не ответила... Он был отличником. Звенел звонок — он шел домой и в тишине читал, делал уроки. “Иди есть”,— и он шел есть, а потом гулял в старинном парке у моря, сосредоточенный, с плотно сжатыми губами... “Вот так гулял Робинзон по своему острову...” Школа кончилась, и надо было начинать самостоятельную жизнь, а для этого — общаться с людьми. Ну что ж, надо так надо... Посмотрим... Некоторые считали его веселым и общительным, он добросовестно истощал свое терпение, слушал чужие глупости и говорил их сам, смеялся, а потом уходил к себе. Он влюбился в девушку, а она его не любила. Он страдал, долго лежал без сна, смотрел в черноту... “И все-таки интересно, что будет дальше... Посмотрим, посмотрим...” И почти успокоенный засыпал...

Потом он работал, женился, у него были дети — жизнь затащила его в свой водоворот. В нем проснулась отчаянная энергия и радость простой нерассуждающей жизни, проходящей в исполнении различных дел и удовольствиях в свободное время. Иногда он оставался один, озирался и думал: “Прекрасно, прекрасно... А что там еще?.. Посмотрим...” — и все, что происходило, казалось представлением, устроенным специально для него. На его остров приезжали дикари, иногда веселые и добрые, иногда опасные, но они съедят, кого хотят съесть, сядут в пироги и исчезнут, а он останется... Люди менялись, время шло, и очертания его острова стали проступать все ясней, через пелену лет и временные декорации. Ушла жена, выросли дети, и он стал не нужен им, работа оказалась суетливым и никчемным занятием — сегодня уничтожало следы вчерашнего дня, потом выходило Завтра, и про Сегодня уже говорили — “Вчера...”. Он все чаще вспоминал мать и большую книгу, первую в жизни. Наконец он остался один и вздохнул с облегчением... Посмотрим! Теперь, как в детстве, можно спокойно подумать. Но мысли его были смутны и печальны. Жизнь ничего не прояснила для него, может быть, запутала... Как все ясно было у Робинзона... Может, еще что-то будет?.. Посмотрим?.. Он закрыл глаза...

Его подхватила большая рука, и чей-то голос спросил: “Отчего старик замолчал?..” Он подумал: “Все равно покоя не дадут...” — и умер. Тело его осталось на земле, а дух начал стремительно подниматься, земля превратилась в крошечный шарик — и исчезла... “Ну что же... посмотрим...”
 
 

ЧТО МОГУ

В путешествиях во времени случаются осечки, и путешественник встречает самого себя. Говорят, что от этого бывают большие неприятности, но я не верю. Ничего плохого не случится, и хорошего тоже — просто ничего не произойдет. Я иду, мне сорок, и встречаю себя, двадцатилетнего.

— Что ты тянешь свою девушку, не даешь ей смотреть на витрины?..

— На витрины смотреть — мещанство...

— Тогда выбери другую девушку, эту все равно не удержишь...

Дурак, нашел, что говорить — она нравилась мне. Я надеялся, что она поймет — наука важней всего. Так что лучше помолчал бы... Он смотрит на меня — перед ним седоватый человек, кое-как одетый, с лысиной во всю голову...

— Ого, а у меня только начинается...

— Дальше пойдет быстрей, годам к тридцати полностью облысеешь...

Снова сплоховал! Зачем парню настроение портить...

— Слушай, тебе не хочется рисовать?..

Он смотрит на меня как на сумасшедшего:

— Я совершенно неспособен к этому... И мне нравится наука.

— А может, попробуешь — порисуй немного.

— Нет, исключено.

— Тебе нравится наука или ты хочешь стать ученым?..

Странный вопрос... Он не понимает. Честолюбивый парень — хочет заниматься чем-то интересным и стать личностью, а дело... Дело всегда меньше человека.

— Мне хочется понять причины жизни, а они в химии...

Я смотрю на него. Зачем ему живопись?.. Пусть будет наука. Зря ты связался с этим возрастом. Тебе нечего ему сказать. Ни подтолкнуть, ни предостеречь невозможно.

— А ты что сделал в науке?..

— Написал полсотни статей, диссертацию, книгу...

— О-о, здорово...— он удовлетворен, уходит, волоча за собой девицу, на которую не могу смотреть без стыда. Нет, ты попал не в то время. Этого крокодила не свернешь, пусть сам ломает голову... Поворачиваю рычажок — и передо мной мальчик в плаще и кепочке, гуляет у моря. Его останавливает какой-то старик, показывает фотокарточку. Он удивлен:

“Моя... А вы кто?..”     Не узнает.

— Ты кем хочешь стать?..
Он молчит, сам себе не признается. Но я-то знаю, он хочет стать “великим гением человечества...”

— Ты чем хочешь заниматься?..

— Если бы я мог — стал бы великим писателем...  Или художником...

— Знаешь, я из будущего. Тебе надо срочно начинать — пиши и рисуй. Гения не обещаю, но что-нибудь получится.

Он молчит, носком ковыряет землю. Упрямый... И не верит. А может, не хочет “чего-нибудь”?.. Ну, что за черт, куда же мне ехать, не в роддом же... Я знаю куда. Движение руки — и я в полутемной комнате. На раскладушке лежит человек, ему тридцать два. Что-то все не ладится, не клеится — интерес пропал, что ли?..

Я наклоняюсь к нему:

— Да, пропал, пора признаться себе и начинать другое.

— Нет, просто устал, что-нибудь придумаю еще.

Но я-то знаю — ничего он не придумает, промучается еще пять лет. А он и слушать меня не хочет... Надо исчезнуть. Ухожу из прошлого — не получилось встречи. Ни пользы, ни вреда. Возвращаюсь к себе, вижу — в углу кто-то шевелится. Дряхлый старик, что-то говорит, предупреждает... Ах, оставь, ну, что я могу сделать?.. То, что делаю.  Что пока еще могу.
 
 

ДЕНЬ КОТА Кот сидит в кустах и смотрит на дорогу. Мимо с ревом проносятся грузовики. Кот провожает их одиноким глазом, второй выбили в прошлом году. Он не надеется на глаз — он ждет тишину. Наконец дождался. Слева слабое ворчание, но если бежать, то успею... На той стороне поляна, за ней детский сад. Сегодня в саду тихо, стоят большие баки с мусором и ведра с едой. Если опоздаешь — ведра будут пустыми. Но сейчас еще можно успеть... Он бежит через дорогу. Маленькие лужи перепрыгивает, большие обходит. Хуже нет — лапы намочить... Ворчание превратилось в рев, но кусты уже рядом. Брызги грязи запятнали мех, кот недовольно встряхнулся и оглядывается. Проскочил... На дорожке у садика можно встретить собаку, но это не страшно— кусты рядом. Теперь он идет не спеша...
Я слежу за ним из окна. Что с ним будет в следующий момент — он не знает, и не думает об этом. Зато делает, что может, с полным вниманием и изо всех сил...  Он идет по мягкой прохладной земле, впереди тишина, и он надеется на ведра. Вчера были остатки курицы, но зато ужасный шум и опасные дети. Лучше тишина и рыбий хвостик... Навстречу ему черная собачка. Кот садится и смотрит на нее. Она подбегает, прыгает на месте, изображая смелость. Кот ждет — пусть докажет себе, что не испугалась... Ушла. Теперь к ведрам. Они на месте, полным-полны, вокруг никого — какая прелесть... Кот вытягивает лакомые куски, с урчанием и хрустом уплетает. Как ни корми его, а в ведре лучше — интересней и вкусней...

Вечером в сумерках он хрипло мяукает у двери — впускай, даст себя погладить, встряхнется и отправится в свой уголок, на кухню. Там, на старом мешке из-под картошки, он будет долго мыться — с улицы, понюхает и отопьет немного молока, снова помоется — после еды, и уляжется спать, не думая о том, что случится завтра, не сомневаясь и не страшась будущего.
 
 

ПРОФИЛЬ Однажды среди урока нам велели идти в зал. Все оживились, закричали и побежали в коридор. Там уже были учителя, нас построили по двое, и мы пошли. В зале собралась вся вечерняя смена, восемь классов. Сразу стало душно, потому что места мало. Вошел директор, и все стихли. С ним вместе шла учительница литературы, маленькая женщина с лицом старой лисицы. Она всегда что-то высматривала своими красными глазками, и говорила так, как будто не выдыхала при этом воздух, а вдыхала в себя. Директор оглядел нас всех сверху и сказал:

— Галина Андреевна хочет поделиться с нами огромной радостью, слушайте внимательно...

— Когда я отдыхала на Юге,— она начала, и воздуха ей не хватило...— когда мы отдыхали в Крыму... как-то мимо нас проехала машина... и мы увидели...—ее голос прервался на свистящей ликующей ноте,— мы увидели в ней, на фоне задернутой занавески...—она взяла еще выше,— знакомый нам всем, дорогой, любимый профиль...

Все слушали, раскрыв рты... Директор торжественно пожал ей руку и обнял сверху за плечи. “Запомните этот момент — может быть, самый торжественный в вашей жизни...”

Мы строем разошлись по классам. Сначала было тихо, а потом понемногу оживились и даже подсказывали, как обычно.
 
 

НЕГОДЯЙ Мужчина с девочкой гуляли в зоопарке. Я их давно заметил у клетки с тигром, а теперь они решили посидеть на скамейке. Я тоже сидел здесь и смотрел на уток, которые ухитрялись, не двигая ни головой, ни крыльями, скользить по воде, как маленькие кораблики с моторчиком — быстро и неутомимо. Я не умею ни плавать, ни летать, а они умеют... Девочка спрашивает — “почему они не летают?”. Ей лет пять, она в красной шапочке и теплом комбинезоне. Отцу около сорока, он в берете и старой куртке, видно, что за одеждой не следит.

— Смотри, какие у них красивые перышки — красные...

— Не красные, а малиновые...
Она права, этот цвет малиновый. Утки кружатся на одном месте, часто окунают головы, смотрят под воду.
“Зачем они?..”
“Там, наверное, есть еда...”
Мне уже пора домой, но здесь тихо и особая какая-то жизнь. Скрываешься?.. Что поделаешь — скрываюсь... Смотрю на уток, как они плавают. Я не стал бы плавать, сразу улетел бы.

— Так почему они не летают? — Девочка тоже хочет знать.

— Здесь корма много — зачем им лететь... И куда?..

Может, он и прав, а может, им крылья подрезают, я слышал. Но ей не обязательно это знать... Утки нырять перестали, поплыли большими кругами, скользят между листьев, которые то и дело пригоняет ветер. Скрываюсь... Но уже пора, лететь не можешь—живи как все... Девочка спрашивает:

— Папа, ты негодяй?.. Она долго думала, когда смотрела на уток — спросить или промолчать.

— Кто тебе сказал?..

Она задумчиво смотрит на носок ботинка, покачивает ногой. Мужчина вздохнул: “Ну, пойдем...”

— А ты купишь мне Чебурашку?..

— Куплю, куплю... А где это продают?..

— У всех девочек есть...

Они встали и пошли к выходу. Я еще посидел немного. Утки уплыли на другой берег, вылезли из воды и важно переговаривались. Может быть, негодяй — просто негодный к чему-то человек?.. Негодный к тому, чтобы летать, например... Негодник... Тогда мы все негодяи... Хватит, пора, пора за дело... негодяй...
 
 

БУДЬТЕ УВЕРЕНЫ Хлеб привезли к десяти. Кассирша ушла принимать, а девушка-фасовщица протянула веревочку от перил до перил и встала у входа. Люди столпились на лестнице. Булочная во втором этаже, вот и стоим на ступеньках. “Дочка, впусти в магазин, мы подождем в тепле”,— просит старик с сумкой на колесиках. Девушка молчит, руководит движением людей. Краснолицые грузчики носят ящики с булками, кассирша руководит движением булок. “Ну, впустите, зачем мы на лестнице”,— говорит женщина в очках, наверное, учительница. У них особенный голос. Девушка не смотрит на учительницу, она отучилась, слава богу, и теперь на хорошем месте — следит за булками, и фасует, когда есть что фасовать. Раньше здесь продавали конфеты, и фасовать было что, а теперь продают только чай — его фасуют на фабрике,— да булки... Разрезать пополам — нож даден, так что совсем фасовать нечего. Но следить надо — и направлять потоки людей... И вдруг один парень стал развязывать веревочку. “Что это вы обнаглели,— говорит,— я пока похожу по магазину, согреюсь...” Девушка не может два конца защищать, она один обслуживает, а парень с другого хулиганит, узлы развязывает. Она — к тому концу и безобразие пресекла, но с покинутой стороны начинается новое вмешательство — пожилой человек в очках преступно вторгается на территорию. Одной не справиться...

— Да что же это!.. Маша, Маша, скорей сюды!..

Кассирша Маша смотрит — совершается недозволенное, она оставляет грузчиков и бросается на помощь, закрывает прорыв, и теперь они обе на месте, каждая свой конец защищает. Вдвоем они справятся.
 
 

ТАК БЫЛО Мы познакомились на даче. Толстенькая женщина с добрыми глазами. Учительница музыки. Она жила с матерью, похожей на нее, только немного толще и старше. Они говорили басом, и у обеих усики над верхней губой. У нас было временное жилье — дача, а они жили здесь постоянно, в деревянном двухэтажном доме на высоком втором этаже. Мне понравилось у них. Уютно и просторно, и видно, что не каждый день убирают. Везде книги и журналы, валяются где попало, даже на полу. Они жили не одни, но Карлуши не было дома, он гулял. Учительницу звали Ангелина. “Сейчас будем слушать музыку”,— она взяла легкими послушными пальцами очень толстую пластинку, темную, как будто из железа, с легкой паутинкой царапин, и подошла к проигрывателю. Сейчас будет дырочкой искать штырек... Я знал, что это трудно, но она сразу надела пластинку, и мы стали слушать. Голос пробивался через треск, как свет сквозь густую паутину.

— Что поделаешь, старая-престарая,— она вздохнула,— да и видеть его надо было, не просто слушать...

Голос извивался, шутил, смеялся над нами, красиво картавил, растягивал гласные — язвительно, иронично, а потом ударил резкими короткими словами — и конец.

— У него руки длинные, белые и гибкие, как лебеди — и он все — все руками мог изобразить... Впрочем, почему мог... Он жив и поет еще.

“Где тела сплетё-ё-нные колыхал джаз-банд... ” — выговаривал голос, а потом вдруг: — “И души вашей нищей убо-о-жество было так нелегко... разгадать... Вы ухо-о-дите, ваше ничтожество... Полукровка. Ошибка опять”.

Вдруг я услышал — кто-то царапает дверь. “Это Карлуша”,— хозяйка побежала открывать. Вошел небольшой пес, очень низкий и длинный как такса, но с мордой и ушами спаниеля.

— Это наш Дон Карлос. Карлуша, познакомься с гостями.

Карлуша выбрал меня, подошел и протянул лапу. Она была теплой и тяжелой. На шее у него две складки кожи, свисают и болтаются, когда он ходит. “ Карлуше семнадцать лет...” Ого, а мне только тринадцать. Карлуша лег и стал слушать музыку. Розовый живот плавно поднимался и опускался, по нему неторопливо ползали блохи. “Карлос,— укоризненно сказала старушка мать,— что ты демонстрируешь свои достоинства...” Карлуша не ответил, вздохнул и пошел на кухню. Оттуда раздалось чавканье. “Он курицу любит, а другого мяса не ест... Он у нас самый старый...”

Я смотрел книги. “Если хочешь — возьми почитать... только не эту, не эту”,— Ангелина испугалась и осторожно выдернула книжку из рук. “Эта непристойная”,— подтвердила старушка и улыбнулась моей матери. У нее глаза были живей, чем у дочерей. “Наверное, потому, что она в свое время родила ребеночка. А дочь не смогла”,— подумал я, а потом спросил у мамы. “Они несчастные люди... И счастливые...”—“А кто это пел?” — “Вертинский, был такой певец...”

Потом мы часто ходили к ним. “Иди, погуляй с Карлушей”. Я надевал ошейник на теплую жилистую шею, а поводок нес в руках, отдельно. Карлуша шел впереди и терпеливо оглядывался, как старший брат, который все знает лучше меня и показывает дорогу. Мы шли по редкому сосновому лесу, по гладким шелковым иголкам и курчавому мху, пересекали длинные муравьиные пути и нигде не встречали людей. Карлуша сам знал, когда хватит гулять, и вел меня домой.

Мы приходили, а на середину комнаты выдвинут стол с белой длинной скатертью, она блестит, переливается — старинная. Мы пьем чай и едим пирог. Он подгорел, но зато с малиновым вареньем. Ангелина подкладывает мне все новые куски, подливает чай и вздыхает. Потом мы снова слушаем голос из другой таинственной жизни, прощаемся. “Карлуша, проводим гостей...” Они идут до большой дороги, отсюда видна наша дача. У дома я оборачиваюсь — женщины с собакой уже нет, сумрак понемногу опускается, повисает на колючих деревьях... Становится прохладно... Давно это было.
 

HOME