ШУРИК.
1.
Я жил, делал дела, кое-что писал, но погибал. Нет, моя жажда существовать вопреки всему, муравьиная доблесть никуда не делись,  но потеряно было теплое и нужное чувство. Я не могу описать его вам,  но оно было, когда жизнь так не отторгала меня. Некоторые говорят о смысле.  Жизнь всегда бессмысленна, не в этом дело, не в этом, не в этом... Раньше я с симпатией относился к некоторым людям. По утрам мне хотелось поскорей подняться, заняться интересными делами,  я составлял планы... Теперь все стало сплошным серым вечером.
Однажды, возвращаясь домой, я шел мимо соседнего дома. Вернее сказать,  передвигался. Здесь жили две сердобольные старушки, подкармливающие  бездомных животных, кошек и собак, которых в последнее время становилось все больше. Я их тоже кормил, когда было, что вынести на улицу. На этот раз двум серьезным котам повезло - перед ними лежало несколько больших кусков вареного мяса, подпорченного, но не слишком. Они быстро  и жадно ели, поглядывая друг на друга, но не проявляя  враждебности - еды хватало. Благородство этих загнанных и забитых всегда восхищало меня. Вдруг из-за угла метнулась тень и между котами возник тощий черный котенок месяцев шести или около этого, остроухий, длинномордый,  лохматый. Он набросился на один из свободных еще кусков, заверещал, впился в него, стал жадно выедать середину, и в то же время не забывал крутиться вокруг мяса и передними лапами, лапами  отчаянно размахивать перед мордами остолбенелых котов...  Кусок был размером с его голову, сам котенок в два-три раза меньше каждого из котов, но он так грозно верещал,  рычал, и размахивал кривыми лапками, что вызвал панику среди взрослых животных - они схватили по свободному куску  и отбежали подальше от завоевателя. Я тут же назвал котенка Остроухим, и смотрел, что будет дальше. Остроухий вызвал у меня симпатию и жалость, какую мало кто из людей мог вызвать. Какими бы жалкими, забитыми, беспомощными ни были люди, особенно дети и старики в наше время,  а животным  хуже. Наш мир при всем несовершенстве устроен для человека, а этим существам не досталось ни понимания, ни возможности строить жизнь по собственному желанию и инстинкту. Я всегда был за самого слабого.
Остроухий вылущил середину куска, схватил то, что осталось, и исчез в подвальном окошке. Я с трудом одолел несколько ступенек, ведущих вниз, вошел и огляделся. Здесь  было не совсем темно,  и постепенно привыкнув, я увидел то, что никогда не забуду. Остроухий принес добычу другому котенку, и теперь они поглощали остатки вдвоем. Маленькая черная кошечка, взлохмаченная растрепа со взглядом исподлобья.  Я знаю этих зверей и называю их Жучками.  С детства я помнил такую кошку - лохматая, грязная, маленькая, никому не нужная, она целыми днями лежала в траве и смотрела на мир со страхом и недоверием. Она так смотрела даже в утробе матери - с  ужасом перед начинающейся жизнью, которой еще не знала. Страх возник и рос вместе с ней. Это мне понятно.  Жизнь страшна, но большинство существ, звери и люди, не лишены сначала  ожиданий, интереса;  они смотрят на мир с радостью,   желанием освоить или даже подчинить себе кусок пространства,  теплый и спокойный уголок,  и устроиться в нем по своему разумению.  Такие, как Жучка, с самого начала  смотрят с недоверием и ужасом. Вот и теперь передо мной была истинная Жучка: она даже ела с недоверием, отщипывая крошечные кусочки, хотя была до последней степени истощена. Остроухий наелся и отошел, упал, прислонившись к стенке и со стороны наблюдал, как ест его сестричка. Теперь из угла, из темноты  вышел третий котенок, и тут же полностью завладел моим вниманием.  Если остроухий был боец,  Жучка - забитое и напуганное предстоящей жизнью создание, то этот был совершенно другим. Довольно большой, рыженький с яркими белыми пятнами на шее и спине, с большой головой, он смотрел доверчиво и открыто яркожелтыми теплыми глазами. Он тоже хотел есть и был страшно истощен, но ждал, пока насытится Жучка, и ему достались крохи. Он ел не спеша, толково и аккуратно, и когда ничего не осталось,  тут же начал вылизывать грудку, лапы и бока. Ему это нелегко давалось - оказываясь на трех лапах, он терял равновесие, настолько был слаб. Остроухий тоже обессилел, набег тяжело дался ему -  он неровно и глубоко дышал, тряс головой, у него постоянно текла слюна...  он был болен, да и  все они были, можно сказать, на грани. Еще несколько дней,  и они погрузились бы в полное равнодушие и угасли бы.  Они видели меня, но я стоял на  расстоянии и не представлял опасности. 
    И тут Рыжий, я сразу назвал его Шуриком, подумал и подошел ко мне, стал тереться головой о штанину.  Он причинял мне острую боль, любое прикосновение к ногам мне дорого стоило. Я наклонился и поднял его. Он прижался к груди и смотрел на меня оранжевыми добрыми глазами...  Трудно сказать, что со мной произошло в этот момент. Я заплакал, чего не делал многие годы, кажется, с тех пор, как Ефим выкинул меня из коляски и заставил ползти по шершавому мху.  Прижал к себе Шурика, схватил двух остальных, которые после еды обессилели и вяло сопротивлялись, и принес  домой. Так начался еще один период моей жизни. 

2.
......................Как я ни старался, двое котят погибли в течение недели. Они все  болели сразу многими болезнями животных - паразиты, вирусы, лишаи... не хочется перечислять. Я измучил их уколами, мазями, таблетками.  Боролся,  я ведь не умею сдаваться, но спасти не сумел. Первым угас Остроухий боец, самый смелый и сильный. Он  в  последние дни залез под ванну, там было тепло и темно. Я вытаскивал его, пробовал кормить, насильно открывая пасть. Он висел у меня на руках как лохматая тряпочка...  Как-то утром я нашел его окоченевшим. Жучка жила дольше, все тот же взгляд исподлобья, он постепенно тускнел, глаза заволакивала пленочка, туман клубился в глазенках.  Я пытался кормить ее,  она равнодушно отворачивалась. Разжать ей челюсти было опасно, я боялся сломать хрупкие косточки.  Я мазал ей мордочку сметаной, она по привычке облизывалась.  Несколько дней  удавалось  обманывать ее,  потом она сидела в белой маске, и только глаза исподлобья,  загнанный и в то же время упорный взгляд.  Как-то, отчаявшись накормить, я гладил ее. Острым горбиком спина.  Ладонь почти полностью прикрывала ее, оставался виден лишь хвостик, тонкий у корня, распушенный и лохматый на конце. Я гладил и гладил, и вдруг она протянула лапку и ударила меня по руке, и второй раз, и третий... За что?... Да за все, за все, за все! Ей нужно было отомстить кому-то за все, что произошло с ней с того момента, как стала ощущать жизнь, это непрерывное  мучение.  Я плакал  и все гладил ее, давая возможность отомстить. Наконец, она обессилела и затихла, закрыла глаза. Я отошел и не трогал ее до вечера, а когда подошел, то она уже была холодной и твердой. Я забыл о боли в ногах,  впервые за многие годы,  безнадежно  бродил по дому и повторял - " и это жизнь?.. Это жизнь?.. " Что-то во мне  разрушалось, а взамен ничего не возникало, я стоял перед пустотой. Какая сволочь выдумала все это?.. В тот момент я бы отдал все, чтобы ударить посильней  мерзавца.   Я забыл, что не верю, что никого нет, некого бить,  вокруг пустота.   Некому мстить. Униженность, страх и боль - условия нашего выживания,  почти невозможного явления в холодном отвратительном каменном мешке.  Жизни не выжить, не выжить. Сволочная машина,  а  другой  быть не может, не может, не может...

3.
 Я ненавижу смерть.  Больше я мог бы ненавидеть только бога. Но бога в этом сумасшедшем доме быть не может, а смерть - вот она, нате вам.  Ненавижу,  презираю  грязь, боль и суету, в которую нас вовлекают,  а мы  рады-радешеньки, потому что нет выбора. Мы слабы и хотим выдрать у Случая крохи времени, вздохнуть еще раз, посмотреть кругом,  а потом уж опустить голову и сдаться, подохнуть.  Я не должен  сдаваться. Так меня учили - вставай, муравей, ползи... а может я придумал это, извлек  из своей квадратной   головы?  Или из ног?..  Возможно, я думал ногами. 
Но все-таки мне что-то удалось сделать, хоть немного помочь жизни -  рыжий  Шурик  выжил. Он долго тлел, несколько недель колебался между жизнью и смертью, а потом постепенно начал интересоваться едой, жильем,  и я понял, что мы с ним победили.
  Теперь мы были вдвоем, вместе,  против всех.  В жизни появилась щель, наполненная светом, как бывает иногда зимними вечерами  в конце дня  - яркая полоса над лесом у  горизонта. Я наблюдал ее  всегда с теплым чувством,  свет это живое существо на небе, обезумевшем от темноты и холода. 

Жизнь и смерть.
1.
Как он ждал меня!.. Подходя к дому я задирал голову и видел тонкую тень на подоконнике. До весны я его на балкон не выпускал, тем более, на улицу. Вожусь с ключом и слышу нетерпеливое попискивание у двери, он уже там и ждет. Он сразу бросается ко мне, скребет штанину,  весь вытянулся, а я смотрю, какой он стал большой, но все еще тощий, позвоночник колется... Он карабкается по мне, забирается на плечо, трется головой о голову, дышит в шею, лижет ухо и  довольно урчит.  Мы идем мыться. Потом готовить еду, и он получал все, что хотел. Он сидит на плече или на краешке плиты, она приятно теплая, если не приближаться к комфоркам. Он заглядывает во все горшки.  Он понемногу воровал,  это  доставляло ему удовольствие, и мне тоже.  Я специально оставлял для него кусочки вкусной еды как бы забытыми,  он находил их, настораживался, вытягивался, долго нюхал, сначала на расстоянии, потом приближаясь... Мы вместе едим  - я за столом, он на столе, я из своей миски, он из своей тарелочки... поглядываем друг на друга. Потом он осторожно приближается, заглядывает ко мне в тарелку - что ешь?..  Если ему интересно,  я оставляю немного,  он аккуратно вылизывает, до блеска.  Потом мы играли. Он приносил мне  пробочку, которую особенно любил,  я должен был бросить ее подальше. Он кидался за ней, находил и снова приносил мне, и так мы забавлялись, пока не уставали. Часто я приходил и сваливался у порога, и так сидел полчаса, чтобы придти в себя, и Шурик всегда рядом.

2.
Весной я начал понемногу приучать его к балкону, к улице, мы ходили вместе гулять около дома. Сначала я носил его, успокаивал, потому что мир открывался ему с гулом и  треском,  всеми своими отвратительными чертами - машины, собаки, мальчишки... Он вздрагивал при громких звуках, резких движениях.  Понемногу освоился, стал спрыгивать с рук, а я трясся от страха,   постоянно смотрел по сторонам, чтобы предупредить неприятности. Потом он стал просиживать днями на балконе, пытался спрягнуть вниз...  Я живу на втором этаже, рядом с балконом козырек над подъездом, на который довольно легко спрыгнуть, только сначала страшно. Я чувствовал его страх, как свой. Прыгать-то он научился быстро, а вот вернуться на балкон оказалось сложней. И я,  с немалыми усилиями выбравшись на козырек, учил его  попадать в узкую щель между решетками... Потом он научился пробираться вниз, на землю - сначала с козырька на балкон первого этажа, а оттуда уже просто. Я  с содроганием воспринимал его попытки. Но не могу же я запереть его дома, когда земля так близка и доступна! И так привлекательно там - кусты, трава, земля, песок... как я могу ограничить его жизнь диванными подушками... Теперь я подходил к дому, и видел в траве его яркую шерстку. Прятаться, дурак, не умеет. Как внушить ему, что жизнь опасна, непредсказуема?.. 
  Однажды собака загнала его на дерево. Я долго учил его слезать и радовался, что он освоил высоту, спасение для кошек. С детьми хуже, он ко всем шел, лез на руки, и мне было страшно, потому что звери вокруг нас то и дело исчезали, их находили мертвыми, замученными.  Все распадалось,  писать об этом печально и противно.
Потом у него появились друзья и враги, и это правильно, ведь ему уже было больше года, почти взрослый кот. Я возвращался, он встречал меня на улице или на балконе, потом мы ели, играли, проводили вместе время и ложились спать.  Он засыпал у меня на груди, наполовину под одеялом, а ночью перебирался в ноги. Где-то в середине ночи я слышал осторожное движение, мягкий прыжок ... Он прыгает на подоконник, в форточку, на балкон, уходит гулять. Ночью я не беспокоился, темно и он всегда сможет убежать и спастись. Днем боялся, но все равно не запирал,  как я мог сделать ему то, что всю жизнь ненавидел -  лишить независимости, возможности выбирать по своему разумению... 
Так мы жили зиму,  весну, лето, это было счастливое время.
А осенью он погиб. Его  разорвала собака.   

3.
Я видел как это произошло. Обычно собаки гоняли его до ближайшего дерева или подвального окошка. Преследовали,  но не старались схватить, не знали, что делать дальше. И он благополучно спасался.  Это собака была особая. Свинячья морда. Из  бойцовых, новорусское приобретение.  Обычно их ценят и холят, а этот  оказался выброшен, один,  и,  в отличие от дворняжек, туп и зол.  Голоден и от рождения нацелен на смерть и кровь. Он накинулся на котенка, загнал его в куст и пытался достать своей  зубастой рожей. Шурик в страхе тонко и пронзительно кричал.  Я метнулся к двери - нет,  не успею! Высунулся из окна, закричал, хлопал громко в ладони,  резкий звук обычно отпугивает собак, но не тут то было!..  Я выскочил на балкон, перевалился на козырек, оттуда до земли метра два с небольшим, для здоровых ног чепуха, а для моих конец.  Прыгнул, вернее, упал на бок, инстинктивно поджав ноги. Резкая  боль в груди помогла забыть ноги.  Вскочил, побежал туда, где видел их. Поздно.  Пес отскочил в сторону, но Шурик уже был разорван пополам. Я хотел догнать эту скотину, но, конечно, не сумел.
Похоронил остатки, пришел домой.  Я метался по дому, от окна к окну, крики Шурика и  его боль стали сильней моей боли. Я не мог вздохнуть. Схватил шарф и  перевязал грудь, стянул изо всех сил.  Ног я не чувствовал, но они подчинялись мне. Со страху затаились?.. "Смотрите, сволочи,  - я сказал им, - я устал от вас, возьму и отрежу, обойдусь,  все равно буду жить!.."  От полного отчаяния меня спасала холодная злоба - мерзавцу не жить. Это не зверь, а настоящий человек!  Я задушу его, поймаю и придушу.  
Но шли дни, пес исчез. В моей жизни образовалась пустота, яма,  мне теперь незачем было спешить домой. Никто не ждал  меня, не приносил пробочку, требуя поиграть. Не залезал под обеяло ночью, не дышал в ухо, не лизал  щеку. Я погибал от тоски, от мутного марева,  слепой ярости,  полного отчаяния. Все напоминало о нем. Пройти из передней в свой угол - нырнуть в глубину: я не мог смотреть туда, где стоял его стул, любимый, валялись на полу игрушки, резиновый крокодил, меховая мышка, лохматая, с плешинами от его когтей... Я потерял равновесие и катился, катился.  Звериная устойчивость изменила мне.
Как можно было так привязаться... - я говорил себе, но ничего поделать не мог. Жизнь стала пустой. 
 
 
 

 
HOME