1

     Марк собрался было в столовую, как стукнул в дверь Аркадий, в своей суровой манере пригласил к чаю. На столике лежала буханка черного и кусок вареной колбасы. Аркадий нарезал колбасу крупными ломтями, потом приступил с ножом к хлебу, заглянул в чайничек, хмыкнул и долил кипятком до краев. "Настоящий ученый..." - с завистью подумал Марк, забыв свои вечерние наблюдения. Сам он придавал большое значение еде, и стыдился этого. Не то, чтобы был гурманом - ел, что попало, но мысли о пище часто преследовали его, затмевая вечные проблемы.
- Сахара нет, - с некоторым вызовом, за которым просвечивало смущение, сказал Аркадий.
     Сахар ему полагался и как пенсионеру, и как репрессированному безвинно, и как ветерану науки, но за талонами следовало идти к начальству, а он, охваченный робостью, каждый раз медлил. Он представлял себе, как появится на пороге большой опрятной комнаты с фикусом в коренастой кадке, ковровой дорожкой и множеством столов, за которыми сидят раскрашенные молодые женщины, как будет мять шапчонку, презирать свой ватник, расхлябанные ботинки с разноцветными проволочками вместо шнурков, как будут его снисходительно поучать, а он - кивать головой, ничего не понимая, ловя отдельные звуки в гулком пространстве.
     В сущности он презирал эти условности с одеждой, и чувствовал себя прекрасно в своем тряпье, но во враждебном лагере терялся. Вдруг его пронимало - совсем отщепенец, совсем. Жизнь катила мимо, нарядная, со своими заботами, а он, как червь, вылез из темной норы. Наверное, жизнь не была такой уж нарядной, но так ему казалось в минуты, когда, пережив унижение, он шел обратно к себе. Запирался на все запоры и переводил дух - свои стены успокаивали, как черепаху вид панциря изнутри. Отдышавшись, он шел в заднюю комнату, там он был среди своих.
- Сахар вреден, - он решительно заявил.
     Марк указал на то, что теория белой смерти явно пошла на убыль, мода схлынула, вытесненная пугающим призраком животных жиров - убийц кишечника. Аркадий не ответил, пошарил под столом, вытащил старую тетрадь, и, мусоля странички, нашел - "Вот: "О вреде сахарозы". Ломаный спотыкающийся текст, едва различимые карандашные ряды сливались, наползая друг на друга.
- Вот, - с гордостью повторил он, - я писал это в одиночке. Карандаш выдали для заявлений, но мне заявлять было нечего: как только захлопнулась дверь, я понял, что конец моему порханию.
     Марк хотел спросить, зачем Аркадий полез в область, в которой ни черта не смыслил, ведь чистый физик, но, подумав, признал, что и в этом старик обогнал свое время.
- Я физик, - сказал Аркадий, в который раз угадывая мысли юноши, - и сразу понял, что гены должны быть, и сказал всем - Якову, Генке, а Тимофеев тогда еще ни хрена не смыслил.
     Марк проглотил слюну зависти - Тимофеев, вот это да...
 - Я всегда считал, что разум сильней всего, а эти, кто заправлял, были так глупы, просто ничтожны. Я смеялся - неужели не видно, что пигмеи, дураки... Идиот, жизнь профукал, не понял, кто правит бал. - Аркадий не вздыхал, не плакался, его блестящие глаза были чисты и пронзительны, смотрели куда-то в угол.
- Но весь ужас... или юмор?.. - в том, что другого пути для меня не могло быть.
     Марка, с его теорией разных возможностей, такая точка зрения не устраивала, но спорить он не посмел - у каждого теория жизни своя, она хороша, если объясняет эксперимент.
- ... еще несколько слов... - Они шли вниз по лестнице, старик впереди, Марк видел его тощий затылок. - Вы мальчик, видимо, способный, но не понимаете людей. Я тоже, но знаю, чего нельзя делать. Нельзя лезть напрямик, задавать вопросы, обличать, свергать, устанавливать истину вопреки всему. Большинству здесь это острый нож. Не будоражьте их, я имею в виду слабых, они привыкли к своему бессилию и находят мелкие радости в ежедневной ловле блох. Не стягивайте с бедняг последнюю одежку, будьте осторожны, молчаливы, спокойны, вежливы, не спорьте и не ссорьтесь, делайте свое дело и молчите.
     Он хотел еще что-то добавить, но тут ему сделалось смешно - старый хрен, сам-то какой пример! Оглянулся, и увидел бледное мальчишеское лицо, на котором только горделивое непонимание, презрение к старой черепахе, втянувшей башку в панцирь. Он вздохнул с безнадежностью - и облегчением, и вышел из парадного на яркий свет.

2

     Марк, как уехал из дома учиться, так сразу понял, что настоящего убежища ему ждать долго, впереди ночлежки и приключения. Его перестали тревожить сны, полеты, он легко забыл про темные аллеи, надменную незнакомку, ночь, улицу, фонарь и прочие атрибуты юности. Он быстро воспринимал новое, легко увлекался, уходил с головой, при этом его разум не торопился выходить из тени, пока не насыщалось чувство. Он жил с восторгом, его радовало буквально все. Как-то, не имея еще пристанища, нашел развалюху - блестящая от влаги дверь, косое окно... здесь он жил несколько сентябрьских дней, спал на полу, прикрываясь пиджаком. Потом его взяли в общежитие четвертым в комнатку без окон. Через нее проходило человек тридцать в две большие комнаты. От дверей отгораживала грязная тряпка, и каждый, кто входил, едва не задевал его по носу. Он перебрался на столик в углу. Соседи резались в карты, пили пиво, а он, поджав ноги, спал. Днем его ждали такие радости и приключения, столько нового он узнавал, что домашний комфорт показался бы ему неприличной роскошью. Плата за счастье была ничтожной, он платил с удовольствием, и находил прелесть в этой странной жизни; грязь и распущенность его восхищали и смешили, но не задевали. Он ничего не воспринимал всерьез, кроме сути дела, которое делал.

3

     Аркадий злился на себя за разговор на лестнице: взялся поучать, дурак, не видишь, что ли, обычный сумасшедший, из наших. Он это сразу увидел, и поэтому, преодолевая настороженность, вмешался в жизнь парня. Он хотел помочь, предупредить, предостеречь...
     Они шли по оврагу, кругом валялись разнообразные обломки. "То, что вам нужно, впереди," - объявил старый молодому. И вот начало попадаться то, что нужно. Десятки, сотни чайничков, кофейников самых разных форм и размеров, начиная от старых, с заросшими грязью медалями на боках. Самовары! сюда бы коллекционера... Часы! Старинные ходики с кукушкой, наполовину высунувшейся из покосившегося окошка, так и замерла, как в заколдованном царстве... Огромный лакированный ящик, в нем длинный снаряд маятника поблескивает нержавеющим медовым блеском, дверца вырвана с петлями, по циферблату, извиваясь, ползет длинный, неприлично розового цвета дождевой червь, дешевая иллюстрация к проблеме бренности всего-всего, сюда бы еще череп с отвисшей челюстью... За часами двинулись рядами и шеренгами столики и шкафчики, с резными вычурными ножками... А маленькие табуретки? И для ног кряхтящего старца, завязывающего шнурки, и для молодых гитарных ног, чтобы покладисто лег на колени инструмент... Приемники! - от огромных многоламповых чудищ прошлого века до современнейших транзисторов, а дальше...
     Аркадий остановился. - Вот, - деловито и сухо сазал он, повернувшись к Марку, - отсюда и начнем.
Ему не хотелось показать Марку, как поражает его каждый раз пространство, усеянное кроватями, топчанами, лежаками, креслами-кроватями и просто креслами.

4

     Марк вещи не любил и не ценил, и без сожаления оставлял даже то, что могло понадобиться в обозримом будущем: он в будущее смотрел, как в себя - без деловитости, зато с восторгом и замиранием сердца, в ожидании разоблачения все новых тайн. Детали и житейские подробности вызывали в нем брезгливость. "Там должны быть вершины" - он говорил, и еще, вычитанное в старинном учебнике философии - "на вершинах должно быть одиноко", бессознательно пренебрегая двумя запятыми, придающими высокопарной сентенции предположительный характер... Он мог оставить свое пальто и уехать, хотя денег не имел, и не знал, что будет делать осенью, как добудет новое. Ему казалось странным думать о том, что еще за горами, месяц казался ему вечностью, завтра было в тумане, но светлом и радостном. "Все это, неважное, как-нибудь устроится, образуется..." - он думал. А чаще не думал, приятно было исчезнуть с маленьким чемоданчиком, и он уезжал.
"А теперь натаскал всякой дряни, - ворчал Марк на себя, - и даже тряпки какие-то подобрал, заткнуть щели в двери..." Старик настоял. Он даже импортный приемничек нашел Марку, чтобы слушать " голоса". Сам давно оставил эти хлопоты, все больше у телевизора, особенно за едой. Там, после очередного всплеска, победила его любимая программа "спокойной ночи, малыши"... Еще он нашел Марку лампу по своему вкусу: не какую-нибудь с шелковыми кистями, ажурный лоск, и не с большим зеленым конусом, массивным медным станом, завитушками и пупырышками, украшение стола большого начальника... нет, он взял гибкую, во все стороны гнущуюся, с шарниром в шейном суставе черную лампу чертежника, которой все равно, как стоять, где светить - у нее свой надежный зажим, и без хлопот. С такой не пропадешь - внушал он юноше, а тот заранее согласен, ему все равно.

5

     И вот первый вечер - на своей лежанке, в окружении двух стульев, кресла, кухонного столика... Письменный пока пристроили "на воле", то есть, в комнате. Кухня оказалась забитой вещами, от них шел не очень приятный запах.
- Ненадолго, - авторитетно заявил Аркадий, - протопишь газом и все дела.
     Запахи своими напоминаниями бьют под ложечку - кажется, рядом, а не достать. Связи вещей и слов, и даже звуков надежней, а здесь - тонкая паутинка... Запах пыли, скипидара, восковой мастики... Крошечные комнатки, теплый паркет, лучшее убежище - за креслом отца, в глубокой треугольной яме... Тревожное время... Лет в пять Марк понял из разговоров, что ему неминуемо придется умереть. Расплакался и долго скрывался за этим креслом в темноте. Его вытащили, утешали - "не скоро..." а он не мог понять, при чем здесь скоро - не скоро...
- Чай?.. - в дверях возник Аркадий.
     Марк послушно поднялся с лежанки, уже милой ему, он также быстро привыкал, как расставался. Поплелся вниз, день оказался тяжелым. Аркадий же, как новенький, суетится вокруг чайника, возится с хлебом...
     Есть поразительные радости, доступные только бедным людям, не пришибленным своим состоянием. Пошарить в шкафах и ящиках, найти забытый стаканчик с остатками... муки! А жира нет... Ничего, без него лепешки еще вкусней, они прозрачны и сухи, и, сидя в своей кухне - очень важно! - попивая кипяток, чувствуешь вовсю - жить-то еще можно! Или искать деньги... Марк никогда не поднимал упавшие монеты, зато потом, когда припрет... ползая по полу, находишь и находишь эти пыльные кружочки, и считаешь - полбуханки, целая... А дальше обязательно что-нибудь само сделается, случится, повернется... Пока в это веришь, ничто тебя не согнет, не испугает.
- Если не станешь кому-то интересен, - считает Аркадий, - ведь многие только и заняты тем, чтобы отнять у тебя это кухонное тепло, чайничек, лепешку... А главное - утащить покой! И если даже блага желают, то обязательно сделают так, что взвоешь от их блага. Они хотят заставить нас суетиться, дергаться в унисон с их кривляньями, погрязнуть... Это безумие, мы не сдадимся!..
     Разговор не затянулся, оба все же устали. Марк поднялся к себе, лег и сразу заснул.

6

     Его разбудил грохот. Мощный толчок в дверь - ударили всем телом, добавили коленом, обоими кулаками.
- Открывай! - и еще несколько известных слов.
     Марк босыми ногами беззвучно прокрался в переднюю. Острой струйкой дуло из щели у пола. Дверь показалась ему тощей фанеркой - не выдержит. Открыть, объясниться?.. Чужой постоял, посопел, и затопал вниз.
     Марк лег. "Это не меня, это случайно". В нем всколыхнулся глубокий привычный страх - он чужой. Он нигде не чувствовал себя своим. Нельзя сказать, чтобы страдал от чужеродства - даже предпочитал отдельным быть, ни с кем не сливаться, не подчиняться, не подражать - сам по себе. Его раздражали восторги причастности, списки нобелевских лауреатов, якобы своих... Но порой он замечал искаженные злобой лица, и, не чувствуя себя оскорбленным, пугался, отскакивал в сторону, как будто перед ним возник провал, явление опасное, но бессмысленное, обижаться не на что , отойди и забудь. Сказали как-то - "жид", он не понял, потом сообразил, когда вспомнил лицо, бледное от ненависти... Однажды шел с приятелем, навстречу две девушки и парень, видно, приезжие. Одна говорит парню -"люди здесь красивые...", а тот - "разве это люди, это евреи..." Приятель остановился, сжал кулаки. Марк с трудом его оттащил - "таких обходить надо... как предметы..."
     И сейчас, когда кто-то кинулся на дверь, он не ответил таким же сочным матом, а стоял, замерев, чужак на этой земле. "При чем здесь это, - он уверял себя - алкаш, ошибся квартирой!" И был, конечно, прав, если не вникать в коварство случая, обнажившего глубины. Увы, не только страх и брезгливость были в нем, но и еще нечто, о чем его приятель говорил, печально усмехаясь - "мы в командировке, надолго..." Марк не соглашался - везде найдутся умные, веселые, светлые лица, везде! Постучали в дверь, и сразу что-то показалось? Никому ты не нужен.
Он не знал, как близок к истине.